Настоятель Патриаршего Подворья при храме св.ап. Андрея Первозванного в Метрогородке иерей Михаил Кривошеев совместно с духовенством и сотрудниками храма посетил Больницу Центросоюза РФ, а также Центр содействия семейному воспитанию «Маяк».
В Святые дни иерей Михаил Кривошеев совместно с духовенством и сотрудниками храма посетил больницу Центросоюза РФ. Настоятель Патриаршего Подворья поздравил главного врача больницы Центросоюза РФ Сергея Ивановича Емельянова, персонал, а также пациентов с Рождеством Христовым.
Священнослужители напомнили пациентам, что в храме святых бессребренников и Чудотворцев Космы и Дамиана при больнице регулярно совершаются богослужения и пригласили на следующую Литургию, которая состоится 13 января в 8 ч.
В завершение встречи настоятель пожелал всем духовного, физического здравия, крепости духа и мира. Приятный сюрприз также ждал ребят из Центра содействия семейному воспитанию «Маяк» — стильные браслеты из коллекции «Добродетель» для мальчиков и девочек, а также интерьерные украшения «Ангел Хранитель», выполненные с молитвой и любовью в мастерских при храме.
По словам отца Михаила: «Детская радость в святые дни — лучшая награда». Доброта сердец и дружеская беседа с подростками стали для гостей самым дорогим подарком в столь светлые дни. Ребята выразили желание вскоре встретиться вновь и внесли в свой график посещение храма в Метрогородке.
Заключительной частью дружеского мероприятия стало душевное чаепитие, организованное руководителем ГБУ ЦССВ «Маяк» Людмилой Платоновной Музяковой.
Настоятель, священнослужители и сотрудники храма уехали из центра с ощущением света в душе, который разгорелся благодаря уютному теплу любви, что подарила искренность детских эмоций. Также ребята вручили гостям красивые открытки, которые смастерили своими руками. В них вера, надежда, любовь и наилучшие пожелания.
Пресс-служба Восточного викариатства и храма св.ап. Андрея Первозванного в Метрогородке
В воскресный день 13 октября, в храме в честь иконы Божией Матери «Знамение» в Перово г. Москвы впервые совершил Божественную литургию управляющий Восточным викариатством г. Москвы епископ Орехово-Зуевский Пантелеимон.
Ему сослужили настоятель храма протоиерей Петр Захаров, благочинный Рождественского благочиния протоиерей Иоанн Ермилов, клирик храма Рождества Иоанна Предтечи в Ивановском протоиерей Георгий Иванов — помощник настоятеля по приписному храму в честь иконы Божией Матери «Знамение» в Перово.
«У вас такое благоговейное отношение к службе, очень приятно с вами молиться Богу. На Богослужении мы участвуем в этой Великой Тайне, где Господь приносит себя в жертву за грехи всего мира, принимаем Его Тело и Кровь, и конечно мы должны жить и исполнять заповеди, которые дал нам Господь. Если мы не будем соблюдать Заповеди Божьи, то потеряем радость, которая в нас есть и будем Богом наказаны» , — выделил епископ Пантелеимон в своей проповеди.
24 августа в храмах Воскресения на Семеновском кладбище и Рождества
Христова в Измайловском вспоминают о священномученике Павле Ансимове.
Павел Ансимов родился в 1891 году 24 августа в селе Четыре Бугра под Астраханью в семье потомственного священника Георгия Ансимова и его супруги Веры Павловны.
Отец Георгий рано умер, оставив четырех малолетних сыновей: Павла, Николая (1893 г.р.), Владимира (1895 г.р.), Александра. Мать отца Павла — Вера Павловна, после смерти мужа была при храме просвирней. Павел, Николай и Владимир впоследствии пошли по пути отца, став священниками, а Александр приобрел профессию бухгалтера.
Павел, как старший, первым поступил в епархиальное училище и, закончив его, начал учение в Астраханской духовной семинарии.
Окончив Астраханскую семинарию в 1912 году, Павел женился на Марии – выпускнице Высших женских курсов, дочери священника Гостинно-Николаевского храма в Астрахани Вячеслава Стефановича Соллертинского.
После рукоположение служение свое он проходил в храме святителя Николая при ж.-д. станции Верхний Баскунчак Царевского уезда Астраханской губернии. После рукоположение служение свое он проходил в храме святителя Николая при ж.-д. станции Верхний Баскунчак Царевского уезда Астраханской губернии.
Несмотря на семейные тяготы, отец Павел поступил в Казанскую духовную академию.
Учась в академии, служил в храме святителя Николая при пороховом заводе и в храме великомученика Пантелеимона училища для слепых.
В 1919 году родились близнецы Вячеслав и Георгий, первый из которых умер в том же году от голода на руках у матери. В 1921 году после окончания академии, спасаясь от голода, иерей Павел переезжает в станицу Ладожская Кубанской области.
Путь туда с семьей — женой и двумя детьми — был трудным. Часть пути приходилось преодолевать пешком, и отец нёс на руках малолетних детей, завернув их в полы своей рясы. Часто по пути приходилось питаться милостыней при церквах. В начале 1922 года скончался второй сын – Георгий.
Станица Ладожская оказалась большой и богатой. Там было два храма, больница, гимназия, маслобойный и мукомольный заводы, виноградники и большие наделы земли, которые уже в ту пору обрабатывались комбайнами. Население было интернациональным, его основу составляли казаки.
Отец Павел служил в храме и преподавал в гимназии Закон Божий и три языка — славянский, греческий и латинский. Жизнь в станице для молодой семьи оказалась непростой. Прихожане любили батюшку Павла, но считали, что кроме службы в храме и преподавания в гимназии он должен нести и тяготы крестьянского труда. Таков был обычай. Ему выделили надел земли, где они с матушкой сеяли подсолнух, бахчевые и кукурузу, держали корову и четырех поросят. Хозяйство было небольшое, но непривычное и трудное для горожан. Приходилось ночами месить ногами навоз с колючей соломой, чтобы заготовить кизяки – топливо на зиму, а утром доить корову, которую отец Павел держал за рога, кормить прожорливых поросят, а потом, оставляя малолетних детей в доме, идти работать в поле.
3 июня 1922 года родился еще один сын, названный также Георгием.
Семье порекомендовали помощницу няньку, но она в первую же ночь бесследно скрылась, украв все белье младенца Георгия, с трудом сшитое и с любовью подаренное его крестной матерью Александрой Иосифовной Дьяконовой, дочерью сослуживца отца Павла. В свободное от службы время родители уходили работать в поле или по хозяйству, а дети оставались одни. Трудно было, но не было голода, который они пережили в Казани.
В Ладожской отец Павел служил до 1924 года. Храм сначала перешел обновленцам, а потом закрыли. Когда туда стали проникать «обновленцы», тесть отец Вячеслав Соллертинский вызвал его в Москву, куда сам он переехал в 1919 году после казачьего восстания в Астрахани и смерти жены Софьи Васильевны.
После переезда в Москву семья снимала три маленькие комнатки у хозяев небольшого деревянного дома в Лаченковом переулке в Черкизово. Жизнь была трудной и морально и материально, как у всех семей «лишенцев» по социальному происхождени. В 1925 году отец Павел был определен регентом в храм Введения во храм Пресвятой Богородицы («Введение на платочках»), где служил отец Вячеслав.
У отца Павла был хороший баритон, он хорошо знал и любил церковное пение. Примерно через год отца Павла перевели священником в церковь во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы на Введенской площади (ныне площадь Журавлева). Избрание отца Павла в храм было удивительно. Прихожане искали достойного кандидата для служения в храме. Отец Павел обладал даром слова, и вот, во время проповеди с венка над царскими вратами с голубя ему на голову упал цветок. Это было как бы знамением к его избранию. В храме отцом был создан хороший хор. Некоторые его участники впоследствии по конкурсу были приняты в хор А. В. Свешникова.
В 1929 году рабочие электрозавода подали ходатайство о сносе храма. В этом же году храм был разрушен и на его месте построен клуб. Утварь, иконы, облачения — все было перевезено в подвал дома на Никольской улице. Дочь отца Павла Надежда искала там вышитый ею для отца пояс, и страшно было смотреть на судьбу реликвий былого великолепия храма, так небрежно сваленных там. Но, как ни странно, пояс лежал там, сверху всего, и его можно было взять, не наступая ни на что и не осквернив святыни. Снос храма для отца Павла был таким же страшным ударом, как смерть родного сына. Оставшись без храма, он оплакивал его, как родное дитя. Любовь к Богу была для него неотъемлема от любви к Его Телу – Церкви, в которую он вкладывал всего себя.
Вскоре Господним произволением он был устроен в храме Покрова Пресвятой Богородицы, что у Покровского моста. При этом храме была богадельня, куда переселили монахинь из Кремлевского Вознесенского монастыря. Из них организовали артель золотошвеек. Они вышивали знамена и портреты вождей.
«…Покровская община, – вспоминала Надежда Павловна, – началась для меня с тех пор, когда папу (отца Павла) перевели туда после разрушения храма Введения Пресвятой Богородицы на Введенской площади. Храм Покрова Пресвятыя Богородицы был маленький, уютный. Службы там были долгие, близкие к монашеским. Псалмы читали и пели полностью без сокращения. Пели там монахини с разными диапазонами голосов. Хор был красивый (Отец Павел очень любил хоровое пение). При храме была монашеская община из Кремлевского Вознесенского монастыря. Поселившихся монахинь назвали артелью. Так как в Вознесенском монастыре монахини занимались художественным рукоделием, их (как артель) приспособили шить знамена и портреты вождей. Рассказывали монахини, что им поручили вышить портрет Ворошилова в шинели. Они вышили шинель с застежкой налево, как застегивают рясы и подрясники. Оказалось, что нужно было застежку сделать направо, как у светской мужской одежды. Пришлось все перешивать. Папу (отца Павла) монашеская община очень уважала и любила за его усердное служение, за проповеди и за чуткое отношение к людям. Жили монахини в очень большой комнате, где рядами стояли чистенькие аккуратные железные кровати. Около каждой кровати стояла индивидуальная тумбочка для хранения личных вещей и белья. Где хранились верхние вещи, не знаю. В углу был киот с иконами и лампадками. Помню прекрасную икону преподобной Евфросинии, основательницы Вознесенского монастыря и покровительницы монахинь. Икона преподобной Евфросинии в полный рост находится в храме Воскресения Христова в Сокольниках. Видимо, эту икону принесли туда из Кремля при разрушении монастыря, а икону в Покровской общине, вероятно, писали сами монахини. Житие преподобной Евфросинии очень поучительно. Всегда читаешь его с глубоким чувством любви к ее мудрости и подвигам. Большую часть комнаты занимали рабочие места, где стояли пяльцы и принадлежности для работы. На больших пяльцах работало по несколько человек. Там шили крупные вещи. Много было маленьких пялец для одиночной работы. Знамена шили с золотой нитью, шили специалисты золотошвейки. Вышивали разными швами — и гладью, и «штопкой», и «канителью», и бисером, и «узелками». Эта работа была большим искусством. Зная, что у отца Павла есть семья и дети, монахини однажды пригласили нашу семью на праздник Рождества Христова. Устроили елку и сшили деда Мороза чуть ли не в рост моего братика (ему было восемь лет). Праздник начали с молебна. Тропарь пели хором, и на фоне хора голос моего братика звучал необычно трогательно (тропарь он знал наизусть). Угощения я не помню, но помню, когда уходили, было уже темно, и хозяева — монахини — предложили оставить Юрочку переночевать в обители. В какое-то время (даты не помню) эту артель распустили с условием самостоятельного обустройства тех тружениц в жизни. Кто куда устроился, сказать трудно. В 1930 году мне было 16 лет. Меня никуда не принимали из-за социального происхождения — ни учиться, ни работать. Попытки устроиться были, экзамены сдавались успешно, но в списках принятых меня не было. Отец считался «лишенцем», и наша семья не получала продовольственных «заборных» карточек. Мне посоветовали обратиться к прокурору. Прокурор, выслушав просьбу, сказал — чтобы получить «заборную» карточку, надо жить отдельно от родителей-лишенцев. Одна из монахинь Покровской общины, оставшись без крыши, обратилась за советом к отцу Павлу. Моим родителям пришла мысль поселить нас вместе — матушку Евдокию и меня. Матушка Евдокия (Евдокия Иосифовна Лёшина) была из многодетной семьи, и ее с малых лет отдали в Вознесенский монастырь, где у нее была тетя монахиня. Нам сняли комнатку на Открытой улице. Это была последняя улица, пересекавшая Лаченков переулок. Наше окно выходило на огороды, где сажали картошку и овощи. Там мы жили до моего замужества. Жили мы строго, придерживаясь матушкиных уставов, ходили в храм, молились, постились и любили петь. У матушки было прекрасное сопрано. Она учила меня вышивать. Осталась наволочка на подушку, которую я вышила «На память папе». Куда устроились монахини из Покровской общины, не знаю, но многих помню и поминаю их: монахинь Ираклию, Дорофею, Антонию, Сергию, Авраамию. Царство им небесное и вечный покой пошли, Господи! Матушку Евдокию в 1936 году арестовали и сослали. Из ссылки писем от нее не было. Перед папиным арестом в 1930 году мама отдала матушке на сохранение папин крест и часы. Где находились эти вещи во время ссылки матушки, мы не знаем, но, вернувшись из ссылки в 1957 году, матушка, встретившись с мамой, передала ей эти вещи. Вернувшейся из ссылки матери Евдокии нельзя было проживать в Москве. Узнав о том, что в Рязанской губернии в селе Лётово служит отец Иоанн Крестьянкин, матушка поехала к нему и служила у него алтарницей. Умерла матушка в Лётово в схиме с именем Евфросинии».
В конце 1929 года храм святителя Николая оказался в трудном положении. Настоятель болен, священник Георгий Горев арестован и сослан, священник Василий Сахаров скончался в 1928 году. В храм, находящийся под надзором органов, мог прийти только истинный священнослужитель, думающий, прежде всего о служении Богу, духовном окормлении всех «нуждающихся и обремененных», сгибающихся под гнетом духовных, телесных, житейских неурядиц и жертв, тот, который будет молиться о спасении Отечества и Церкви. Таким был отец Павел.
После назначения иерея Павла в храм прихожане говорили «старый отец Павел», имея в виду Синьковского, и «молодой отец Павел» – Ансимов. Тяжело больной и в преклонных годах, настоятель Павел Дмитриевич Синьковский жил на даче в поселке Лосиноостровском. Иерею Павлу пришлось отвечать за все происходящее в храме. Вновь началась череда повседневных священнических трудов: богослужения, молебны, посещения больных и немощных, причащения и соборования, отпевания в храме и на дому. По-прежнему, хотя и реже, православные крестили детей не только тайно на дому, но и в храме. Намоленный Николо-Покровский храм, прихожане, приученные к молитвенной службе и проповедям, поддержание порядка в храме, стремление украсить храм цветами к праздникам, хор, требующий его регентского внимания — все это сразу поглотило отца Павла с головой. По семейным воспоминаниям, отец уходил в храм в шесть утра, возвращался к себе в Лаченков переулок в Черкизове часов в десять вечера. В свою очередь, прихожанам Николо-Покровского храма пришелся по душе молитвенно настроенный, внимательный, терпеливо отвечающий на все вопросы после службы добрый батюшка. Прихожан радовали привычные слуху чинопоследования его богослужений и проповеди, доступные пониманию, поддерживающие и укрепляющие каждого. Прирожденный регент церковного хора, отец Павел часто выходил из алтаря и принимал участие в пении, помогая певчим, если гармоническое звучание молитвы прерывалось из-за отсутствия какого-либо голоса. На богослужения в Николо-Покровский храм несколько раз в 1930 году и начале 1931 года приезжал архиепископ Евсевий (Рождественский).
В своей книге «Уроки отца» Георгий Павлович посвятил ему несколько страниц, характеризуя как образованнейшего архиепископа и умного собеседника. «Владыка Евсевий — высокий, в очках, с чуть заметной проседью в усах и небольшой бородке… Известный проповедник, музыкант, говорил и переписывался на латыни, французском, итальянском языках, преподавал философию и богословие». В начале 1931 года был арестован в Свердловске, приговорен к 10 годам ИТЛ, 5 ноября 1937 года расстрелян в Новосибирске. Воспоминания Надежды Павловны, дочери отца Павла, о светлых и трудных днях жизни семьи священника в те годы наполнены ощущением твердости духа и жизненной силы, присущей родителям и детям. Свет родительской любви и тепло родного дома помогали Надежде и Георгию в течение всей жизни. Многие годы спустя они с благодарностью повторяли: «Отец был удивительным человеком. Он учил нас не роптать и не завидовать, а, оглянувшись вокруг, всегда считать себя счастливыми, надеяться на помощь Божию… Счастье, по его разумению, — это способность человека ценить то, что дано ему Богом. В дни жизненных тревог, ошибок, образ отца и его пример поддерживали нас, и казалось, что вот он положит свою теплую и ласковую руку, скажет доброе слово, благословит и силы снова вернутся». «Большим праздником в семье был день Ангела отца Павла 23 сентября, в день памяти Павла Послушливого. В этот день Мария Вячеславовна пекла что-нибудь к чаю для посетителей, приходивших поздравить именинника, в основном просфорами. Таков был обычай.
Еще радостнее было собираться на ночные Рождественские или Пасхальные службы. Под Рождество мы закутывали маленького Георгия в теплое и на саночках везли его в храм святителя Николая в Покровском, где мы чувствовали себя, как дома, зная каждую стеночку, дверку и икону.
Отец Павел, обладая прекрасным музыкальным слухом и голосом, что он передал и своим детям, любил устраивать домашние вечера духовного пения. Мы по нотам трио пели довольно сложные духовные песнопения».
Мирская сторона жизни для семьи священника Павла Ансимова была трудной. Старшей дочери Надежде Павловне было 15 лет, когда отец Павел пришел в Николо-Покровский храм. «В Москве мы оказались лишенцами —людьми, лишенными не только юридических, но бытовых и материальных прав. Мы не имели карточек для получения продуктов и товаров ширпотреба.
Поскольку при переходе из храма в храм существовать было трудно, родители взяли напрокат у кустарей-прихожан маленькую машинку для вязания галстуков. Папа и мама в свободное время вязали их по особой технологии, а затем мы с мамой ездили продавать их в палатки торговцев на Трубный рынок (мы называли его «Трудный рынок»).
Можно только представить, как морально трудна была эта сторона жизни отца, человека высокообразованного, с академическим дипломом, со знанием нескольких языков. Как страдал он за детей, когда их никуда не принимали по социальному происхождению, хотя все экзамены были сданы на «хорошо» и «отлично». Некоторое время я брала уроки музыки, надеясь затем получить музыкальное образование, но меня никуда не принимали учиться. Чтобы иметь какой-нибудь заработок, я должна была простаивать на бирже труда в поисках работы и наконец, с трудом устроилась работать на завод. Однако непременным условием трудоустройства было отдельное проживание от моих родителей. Меня приютила знакомая в Черкизове, и вот каждый день, особенно в зимние выходные вечера, отец, по просьбе мамы, пребывавшей в постоянной тревоге за меня, проходил заснеженный путь по темным переулкам, осторожно стучал в окошечко, чтобы убедиться, что в очередной раз я, отработав день, благополучно добралась до дома».
Внутренняя тревога не отпускала отца Павла и в храме. Жизненный опыт священника, пережившего потерю нескольких храмов, повседневные аресты и закрытия храмов вокруг, призывали его к осмотрительности и осторожности. Придя в храм, отец Павел сразу отказался от руководства сестричеством, сосредоточившись на пастырской богослужебной деятельности. Но сестричество продолжало существовать уже самостоятельно само по себе, как неформальное содружество женщин-христианок, связанных долгими годами общей молитвы, общих дел, памятью о ссыльном отце Георгии. В записках, подаваемых на проскомидии, в молебнах постоянно просили поминать о здравии отца Георгия. Отец Павел по этим запискам поминал его как болящего, что было потом ему поставлено в вину.
Отец Георгий Горев находился на территории Соловецких и Карело-Мурманских исправительно-трудовых лагерей. Первоначально в Чупе — поселке между Лоухи и Полярным Кругом, на левом берегу Кандалакшского залива. Мария Федоровна Горева переписывалась с сыном, получала письма с приветами и благословениями очередным именинницам. Сестры помогали Марии Федоровне собирать посылки отцу Георгию. Среди сестер постоянно шли разговоры об этих письмах, шептались и обсуждали возможности поездки на Север к отцу Георгию.
В конце 1930 года положение изменилось к худшему: отца Георгия по этапу отправили на Попов остров. С отчаянием и скорбью, тайком, чтобы не увидели и не отобрали, он пишет о своей жизни в концлагере в тетради, которую потом привезут Марии Федоровне.
«Помню первые дни на Поповом острове, в жестокий мороз, когда с моря несся пронизывающий ветер с ледяными иголками, с 5 часов утра подняты на проверку, не уходя с плаца. В колючей проволоке, к 8 часам все пошли на работы под конвоем, кто куда… Ротный, принимавший этап, мне прямо сказал, грубо засмеявшись: „Забудь о том, что было, навсегда!” И эта колючая проволока, и стрелки, и вышки с фонарями, мерцающими во мгле из ледяных иголок, и огромные собаки, и стужа, стужа с холодного Белого моря и еще дальше — с Ледовитого океана… Да, может быть, в первый раз в жизни я узнал, что такое скорбь».
Разрешены два письма в году, одно посещение. Летом 1931 года по запросу отца Георгия и полученному в Управлении в Лодейном Поле разрешению, кто-то из сестер добрались до местоположения лагеря, проплыв в лодке по реке 15–16 километров, сняли на две недели комнату близ бараков лагеря, виделись мельком, урывками, но виделись, говорили «спокойно и свободно», решили многие вопросы и лично утешили друг друга.
Отцу Павлу были очень понятны тревоги сестер об отце Георгии, но в то же время, чувствуя свою ответственность перед Богом за вверенных ему чад Божиих, за их человеческие жизни и судьбы, он считал необходимым советовать некоторым из них, может быть, на время перейти в другой храм, чтобы выйти из-под контроля органов. Напоминал, что даже за свое пение во славу Божию на клиросе они могут подвергнуться преследованию по месту службы, могут быть даже арестованы и высланы. Предчувствия его не обманули. Сестры рассказывали, что однажды отца Павла вызвали в какое-то высокое учреждение, он вернулся очень озабоченным: ему показали бумаги, где в списках, подлежащих наблюдению, были названы многие из сестер-прихожанок.
Именно в период службы отца Павла в храме святителя Николая в Покровском, началось его крестное восхождение на бутовскую голгофу. В течение одного года его арестовывали трижды и держали под арестом в Бутырской тюрьме. В анкете следственного дела 1937 года указано — арестовывался трижды в 1930 году: на 52 дня, 1 месяц, 22 дня.
104 дня в заключении с периодически повторяющимися допросами одним или двумя следователями, с многочасовыми, в ночное время, изматывающими бессмысленным однообразием вопросами, с предвзятостью, враждебностью и просто жестокостью. И каждый арест заканчивался освобождением из тюремного заключения за недоказанностью предъявленного обвинения.
Дочь отца Павла в своих воспоминаниях записала: «Вернувшись после одного из арестов, папа заплакал и сказал: „Как я устал”. Мы были впервые свидетелями плачущего и страдающего отца».
Страдания его усугублялись еще тем, что 104 дня храм святителя Николая в Покровском стоял без Божественной литургии в ожидании пастыря. Все эти сто с лишним дней пришлись на вторую половину 1930 года.
24 июня 1930 года отец Павел был арестован и отправлен в Бутырскую тюрьму в первый раз. Ордер ОГПУ № 4661 на производство обыска и ареста Павла Георгиевича Ансимова, проживающего по адресу: Лаченков пер., д. 42, кв. 2, был выдан 23 июня комиссару оперативного отдела ОГПУ Буртыгину. Обыск начали в ночь с 23 на 24 июня, когда все были уже дома. Забрали рукописи, 4 записные книжки, машинописную брошюру «О современном проповедничестве в Российской Православной Церкви» и другие в количестве 24 экземпляров.
4 июля 1930 года после допроса, который проводил гл. уполномоченный 6-го отделения секретного отдела ОГПУ Б. Н. Фрейберг (тот самый, который допрашивал и отправил в ИТЛ отца Георгия Горева), было предъявлено обвинение по статье 58 / 10 УК РСФСР в том, что Павел Георгиевич Ансимов «продолжал возглавлять т.н. Горевское нелегальное сестричество, ведущее антисоветскую деятельность».
На задаваемые вопросы отец Павел отвечал: «Конспекты проповедей, отобранные у меня при обыске, принадлежат мне и написаны мною».
«Сестричество при церкви Николо-Покровской существовало до моего прихода, было организовано священником Горевым. В настоящем времени деятельность сестричества сводится к пению на клиросе».
«Деньги собирают в храме церковный староста и члены уставного Приходского совета».
«Высланный священник Георгий Горев мною также поминался во время богослужения по запискам как болящий».
«Общие исповеди бывали с разрешения епископа Филиппа».
Все ответы очень кратки, однозначны, не допускали каких-либо других толкований, тверды и уверенны, как и четкая несгибаемая подпись отца Павла, сопровождающая каждый ответ.
11 августа 1930 года следователь в заключении по этому делу докладывает: «Ансимов Павел Георгиевич, служитель культа, обвинялся в возглавлении нелегального сестричества, занимающегося на религиозной почве антисоветской деятельностью. В процессе следствия инкриминированные ему действия не подтвердились. На коллегии ОГПУ 12 августа 1930 года постановили: из-под стражи освободить, дело следствием прекратить и сдать в архив».
Получив отобранное при аресте удостоверение № 0100681 / 615, после 52 дней заключения в Бутырке, отец Павел через несколько часов был среди своей семьи. Как-то он добирался домой в Черкизово: вряд ли ему вернули те 30 копеек, которые лежали в его кармане и были отобраны при личном обыске в комендатуре Бутырок и указаны в специальной квитанции, сохранившейся в архивном деле № 101792 арестанта под номером, проставленным особым синим нумератором, Р-14390.
Обвинения, которые были представлены отцу Павлу при втором и третьем арестах, нам не известны, т. к. следственные дела этих двух арестов не обнаружены.
И опять, воспрянув духом, потянулись в Николо-Покровский храм прихожане. Первая половина 1931 года с рождественскими, крещенскими, сретенскими праздниками, первыми неделями Великого поста прошли без чрезвычайных потрясений. Пасха в том году была поздняя.
В 1929–1931 годах все чаще храмы стали закрывать просто административными постановлениями по письмам рабочих заводов, строительных организаций, различных учреждений и кооперативов, просивших передать им церковные здания под свои повседневные нужды. Долгие-долгие годы в храмах с тех пор размещались музеи, архивные и книжные хранилища, проектные бюро и складские помещения научно-исследовательских и министерских учреждений, реставрационные и художественные мастерские, кинотеатры и клубы, репетиционные залы хоровых капелл и студий звукозаписи, различные заводские предприятия, типографии, овощехранилища, и нет конца этому постыдному перечню утилитарного использования и разорения векового церковного достояния.
Дошла очередь и до храма святителя Николая в Покровском. Уловка была все та же: арестовать священника, храм закрыть («запечатать»), после этого специальным постановлением райсовета, Моссовета, ВЦИК храм разрушить или приспособить под какое-либо учреждение. Арестовали и сослали отца Георгия Горева, вместо него появился отец Павел Ансимов — твердый, убежденный, самоотверженный пастырь, и опять храм ожил и вместе с ним прихожане. Правда, колокола сбросили с колокольни еще в 1929 году. Самый большой колокол разбился, и местные мальчишки подбирали его осколки на всякий случай.
На просвирнической земле храма на Почтовой улице построили рабочий клуб, в котором постоянно крутили советские и зарубежные фильмы и гремело радио из черного рупора репродуктора.
В конце 1930 года Моссовет прислал в Центральные государственные реставрационные мастерские запрос Госсантехстроя о возможности сноса церкви святителя Николая на Бакунинской улице (бывшей Покровской) для освобождения места под будущее строительство. На очередном заседании президиума горисполкома Моссовета 8 мая 1931 года под председательством Н. И. Булганина в присутствии председателей райсоветов и заведующих отделами в числе 68 хозяйственных вопросов в конце заседания рассмотрели, походя, вопрос о закрытии двух московских храмов — храма Воздвижения
Креста Господня по Труженикову переулку и храма святителя Николая по Бакунинской улице. Постановлением Президиума «здание культа т.н. Воздвижения» было передано для организации столовой рабочих швейной фабрики «Труд». Также по-деловому решили судьбу Никольского храма: «Принимая во внимание, что участок между Бакунинской улицей и Рабфаковским переулком (квартал № 1103), на котором находится церковь т.н. Николая, подлежит застройке многоэтажным жилым домом Госсантехстроя, на что имеются соответствующие средства и материалы, — руководствуясь пост. ЦИК СССР от 8. IV-1929 г. о религиозных объединениях, указанную церковь закрыть, а здание ее снести. Группе верующих предоставить возможность перейти в ближайшее функционирующее здание культа, каковым является церковь Покрова на Бакунинской ул. (напротив церкви Николая). С предметами культа поступить согласно того же постановления ЦИК СССР от 8. IV-1929 г. Означенное постановление внести на утверждение Президиума Мособлисполкома».
Вскоре по следам принятого постановления о закрытии Николо-Покровского храма посланный уполномоченный представитель власти, с мандатом, в присутствии настоятеля и членов Приходского совета, опечатал все двери храма и предупредил их об ответственности и наказании, если те самостоятельно, без разрешения органов власти попробуют распечатать храм, какой бы религиозный праздник ни предстоял.
Сразу после получения постановления о закрытии храма и запрещении продолжать богослужения Приходской совет храма святителя Николая в Покровском обратился с жалобой от лица прихожан в Центральную комиссию по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР. Обращение было рассмотрено на заседании Центральной комиссии по вопросам культов 26 июля 1931 года. Сохранилась краткая запись в протоколе № 7 (п. 18):
«Слушали: ходатайство верующих об отмене постановления Московского областного исполкома Совета Р. К. и К. депутатов от 13.05.1931 года о закрытии и сносе здания Никольской церкви по Бакунинской улице в Москве.
Постановили: ходатайство верующих отклонить, церковь закрыть и здание снести».
Разрушение храма началось уже в июле 1931 года со свержения купольного креста, осенявшего христианским знамением всю округу Николо-Покровского храма, незыблемо простоявшего 165 лет, с момента завершения постройки храма в 1766 году.
С кинематографической последовательностью замедленной съемки рассказано об этом злодействе в книге «Уроки отца» сыном протоиерея Павла, Георгием Павловичем Ансимовым. Восьмилетний Георгий стоял тогда с отцом под дождем напротив храма и сумел запомнить и воспроизвести спустя десятилетия страшную атмосферу дикого разгула уничтожения Божьего храма.
Крест Николо-Покровского храма долго не поддавался злодеям-разрушителям. Его опутывали веревками, тянули всей ордой, стоявшей на кровле храма и у его подножия, пытались просто спихнуть, навалившись со всей яростью и злостью только силой рук, ног, спин людей, оголтелых в своей злости и ярости, вопящих и постоянно скатывающихся с мокрых железных листов купола. Но церковный великан упорно стоял. «Качнули раз, другой и еще — крест будто и не обращал на них внимания. Как каменный, неколебимо стоял, и казалось, он был где-то далеко от всех и человеческие пятерни его не касались». Георгий «видел, как дергали, раскачивали крест и как он, хрустнув, покосился. За спиной слышались молитвенные причитания и несдерживаемые рыдания артельщиц [монахинь Покровской общины. — Г. Г. ]. Крест упал на скат купола, соскользнув на край и под вопли ликующей толпы, натянувшей веревку, опершись о желоб, встал дыбом и, перевернувшись, ударяясь о кровлю алтарной крыши, двинулся вниз», затем, «зацепившись веревками за желоба и козырьки, задержался и повис своим изголовьем вниз. По нему свисали веревки, по ним и по кресту текли, сочились капли и струйки дождя. Плакало и небо».
Понадобилось 64 года, чтобы весной 1995 года на Крестопоклонной по милости Божией крест вновь воздвигся и освятил начавшееся возрождение храма.
Вскоре после свержения креста приступили в исполнение майских постановлений к вывозу церковного имущества. Ломовые грузчики побросали без разбора в большие телеги иконы, лампады, богослужебные и церковные книги, облачения, церковную утварь. Бесценное накопленное и намоленное веками церковное богатство, то, что «вождь революции» называл народным достоянием, без всякой описи вывезли на склады Госхрана на Никольской улице и свалили поверх того, что ранее привозили из других храмов. Бесследно пропал и местночтимый образ святителя Николая, охранявший храм с момента его создания в XVI веке. Казалось, что со дня на день начнется разборка самого здания храма и колокольни и на месте благоустроенного и благоукрашенного любимого прихожанами храма останется груда кирпичей вперемешку с цементными глыбами, железными балками, переплетами окон, крошкой мраморных полов и кусками настенной фресковой росписи, как это случилось в 1929 году с соседним храмом Введения Богородицы в Семеновском и многими другими разрушенными храмами. Но промыслительно произошло другое. Добротное, просторное здание храма святителя Николая приглянулось Московскому городскому тресту хлебопечения, решившему приспособить здание храма под хлебозавод, что, в конечном счете, спасло храм от полного уничтожения и позволило сохраниться, по крайней мере его стенам и купольному своду старинной кладки.
В производственных планах Мосгорисполкома пекарня-церковь у Покровского моста упоминается уже в октябре-ноябре 1931 года как резерв для улучшения снабжения хлебом Москвы.
В объяснительной записке 1932 года ко 2-му пятилетнему плану развития хлебопекарной промышленности Москвы пекарня-церковь на Бакунинской улице уже показана в производственных таблицах как хлебозавод № 13.
Для размещения мучного склада, разнообразных машин для просеивания муки, тестомешалок, бродильных камер, дрожжевого цеха, машин для деления теста, расстоечных машин, хлебопекарных печей и т. д. понадобилось углубить храм на полтора метра, пространство храма перекрыть вторым этажом, надстроить четверик храма третьим этажом, вместо двух разрушенных алтарей устроить экспедицию по приему муки, другого сырья и вывоза готовой продукции.
Возвели громадные фабричные трубы. Вместо разобранной колокольни устроили безобразный четырехэтажный административный корпус.
Начало перестройки храма в хлебозавод датируется апрелем 1932 года. В архиве ЦГРМ сохранился «Дневник работ архитектурной секции за 1931 – 1932 годы». Именно там появилась следующая запись: «1932. 8 апреля. Червяков сообщил о начавшейся разборке Николо-Покровского храма и церкви Рождества на Стрелке». Согласно данным технического паспорта хлебозавода, хранящегося в архиве храма, строительство и модернизация хлебозавода продолжались в 1932, 1933, 1937, 1940 и 1951 годах.
В 1986 году в связи с аварийным состоянием хлебозавод был закрыт.
Протоиерея Павла, как освободившегося священника, перевели в соседний, на левом берегу Яузы, храм Воскресения при Семеновском кладбище. К 1935 году кладбище закрыли, а храм переделали в цех по проверке пропеллеров к самолетам Дочери своей, Надежде, сопровождавшей его, говорил: «Пой погромче!». Под шум пропеллеров отец Павел служил панихиды на могилах кладбища.
В 1935 году протоиерей Павел Ансимов был переведен в храм Рождества Христова в селе Измайлове. В старинном храме XVII века с колокольней елизаветинского времени, с многими древними иконами, в том числе с чудотворными иконами Божией Матери Иерусалимской и Владимирской и многими другими святынями, отец Павел служил в 1936–1937 годах.
Вместе с протоиереем Павлом служили священник Иван Васильевич Кедров, диакон Петр Сергеевич Костин, церковный староста Тихон Иванович Баранов.
Сохранилось несколько писем отца Павла своим духовным чадам, относящимся к последнему периоду его пастырского служения.
« + Женя! … Делая цветы, украшая Икону Св. И. Воина, подумай и своей душе, чтобы и в ней были цветы, приятные угоднику Божию. Желаю покоя и мира. Храни Господь тебя. ПА»
«Приветствую маленькую Женю! – пишет он в одном письме. – Пусть нынешний день напомнит тебе о том счастливом невинном детстве, когда душа была и все мысли были хороши и светлы и, дай Господи, дабы причащение Св. Таин обновило твою душу и соделало ее чистой и молодой, способной воспринимать благодать благодать Божию такой, какая она есть. Буду, как и всегда, молить Бога, да оградит Он тебя от всех зол и всеми жизненными невзгодами привлечет к Себе для спасения твоей души. Дай Господи, чтобы твое доброе христианское сердце постоянно горело любовью к Богу и ближним и побуждало делать только доброе и хорошее, избегая худого. Храни тебя Бог. Грешный молитвенник и доброжелатель Пр. П. А.» (18 декабря 1936 года)
В ночь на 2 ноября 1937 года протоиерея Павла Ансимова вновь арестовали. Основанием для ареста послужили материалы следственного дела № 2558. Содержание его нам неизвестно. Но в «Постановлении об избрании меры пресечения и предъявления обвинения» сразу было заявлено, еще до заполнения анкеты и протокола допроса: «На основании следственного материала по делу № 2558 достаточно обличается в том, что будучи враждебно настроен к партии и советской власти, среди окружающих его лиц систематически ведет к-р монархическую агитацию, распространяет разного рода ложные к-р провокационные слухи и является активным участником к-р монархической группы церковников». 31 октября1937 года постановление было подписано в Управлении НКВД, 1 ноября наложили резолюцию: «Арестовать», в ночь на 2 ноября «воронок» остановился в Лаченковом переулке у дома 42.
По воспоминаниям Надежды Павловны, «семья к тому времени состояла из шести человек (отец Павел, мама — Мария Вячеславовна, брат Георгий, я — дочь Надежда с мужем Владимиром и дочерью Мариной, родившейся в апреле 1937 года) и ютилась в 3-х крохотных комнатках, которые мы по-прежнему снимали у хозяев в Черкизове. Отец, уходя, благословил всех нас, поцеловал внучку, которая, как всегда, мгновенно успокоилась у него на руках. Это был последний миг, когда мы видели отца. Он не вернулся». К этому стоит добавить, что мать отца Павла – Вера Павловна – находилась в это время в Астрахани с сыном священником Николаем Григорьевичем Ансимовым, устроившимся работать бухгалтером. «Ансимов Владимир Григорьевич, священник, был арестован органами НКВД в городе Астрахани в 1935 году и выслан в Свердловскую область».
11 ноября отца Павла вызвали на допрос. Один вопрос следовал за другим. Допрашивал оперуполномоченный 8-го отделения 4-го отдела УНКВД МО государственной безопасности В. Сенькин:
«Гр. Ансимов, уточните ваше социальное происхождение и положение».
«Скажите, кто из ваших родственников репрессирован органами советской власти? Когда и за что?»
«Ваше отношение к советской власти?»
«Расскажите круг ваших знакомых».
«А мать Манефу „прозорливую” вы знаете?»
«Скажите, у кого вам лично приходилось производить тайное богослужение и крещение на квартирах верующих?»
«Следствие располагает точными данными, что вы производили богослужения и крещения на квартирах верующих. Следствие требует от вас правдивых показаний».
«А одиннадцатилетнюю девочку на Первомайской улице крестили?»
«Расскажите о вашей контрреволюционной деятельности».
«Скажите, с какой целью вы посещали Смирнову Василису Тарасовну и Всеволодову Акулину Никитичну?»
«Вы следствию говорите неправду. Следствие располагает точными данными о том, что вы, посещая квартиры Смирновой и Всеволодовой как руководитель к-р фашистской группы церковников, давали им указания по работе к-р группы и снабжали их литературой к-р погромно-антисемитского содержания, в том числе „Протоколы сионских мудрецов”. Следствие требует от вас правдивых показаний».
«Вы продолжаете следствию говорить неправду. Следствию совершенно известно, что вы, будучи руководителем к-р фашистской группы церковников, давали указания по работе фашистской группы церковников, снабжали ее литературой контрреволюционного содержания, вели контрреволюционную агитацию среди окружающих. Следствие еще раз требует от вас правдивых показаний по этому вопросу».
Чем многозначительнее и агрессивнее становились вопросы уполномоченного госбезопасности В. Сенькина, тем короче и тверже становились ответы протоиерея Павла Ансимова. В начале допроса конкретные ответы о себе, родственниках, знакомых. Затем ответы: «не производил», «не крестил», «никогда никакой агитации не вел и не веду», «руководителем не был», «литературы не давал». И в заключение: «Все эти, предъявленные мне сегодня обвинения я отрицаю. Больше по сему делу показать ничего не имею. Записано с моих слов и мною прочитано. Ансимов».
Тройкой при НКВД МО 19 ноября 1937 года протоиерей Павел Георгиевич Ансимов был осужден по статье 58‑10 и 11 УК РСФСР и приговорен к высшей мере наказания. 21 ноября 1937 года в день празднования Собора Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил Бесплотных последний настоятель нашего Николо-Покровского храма (перед его закрытием и разрушением) протоиерей Павел Ансимов был расстрелян на Бутовском полигоне под Москвой, находившемся в ведении НКВД. Приняв смертную муку, протоиерей Павел пополнил ряды небесных предстателей за Церковь Христову.
26 мая 1989 года – реабилитирован.
Постановлением Священного Синода Русской Православной Церкви 16 июня 2005 года имя протоиерея Павла Георгиевича Ансимова (1891–1937) вошло в Собор новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
Секретарь Синодальной комиссии по канонизации святых, передавая приходу ксерокопию страниц следственного дела отца Павла, добавил: «Следствие производили известные своей жестокостью следователи. Отец Павел вел себя достойно, никого не оговорил, никого не назвал. Арестован был по оговору диакона Черкизовской церкви. Тот, в отличие от протоиерея Павла, наговорил много. По этому делу проходят странные и случайные люди, но в их показаниях никаких компрометирующих отца Павла фактов приведено не было. Приговорен к расстрелу из всех названных в деле один отец Павел».
13 августа 2022 года Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл посетил памятный вечер, посвященный 100-летию мученической кончины святителя Вениамина, митрополита Петроградского и Гдовского, в Большом зале Санкт-Петербургской академической филармонии им. Д.Д. Шостаковича. Предстоятель Русской Церкви обратился к участникам собрания с Первосвятительским словом.
Хотел бы поразмышлять с вами на тему столетия мученической кончины владыки митрополита Вениамина. Мы собрались с вами сегодня для того, чтобы почтить память этого выдающегося иерарха Русской Православной Церкви — человека замечательного, доброго, отзывчивого, скромного. Он был действительно очень доступен для людей, вел себя просто, и рассказывают о таком случае из его жизни. Владыка любил гулять в садике Александро-Невской лавры, и однажды, когда он там прогуливался, вдруг появился Александр Введенский, один из зачинателей обновленческого движения, и с ним группа «товарищей». Александр Введенский подходит к владыке и говорит: «Благословите, владыка!» Но митрополит Владимир его не благословил, а сказал: «Отец Александр, а Вам это не напоминает Гефсиманский сад?» Тогда те, кто пришел вместе с Введенским, и арестовали владыку…
Конечно, говорить о митрополите Вениамине можно очень много, даже о достаточно спокойном времени его служения в Петербурге. Он действительно был, выражаясь обыденным человеческим языком, очень популярен. Его любила петербургская паства — за простоту, отзывчивость, готовность обсуждать и с духовенством, и с мирянами их проблемы. Но в связи с принятием известного постановления коммунистического правительства о сопротивлении изъятию церковных ценностей этот замечательный человек, выдающийся иерарх Русской Православной Церкви, был обвинен в том, что якобы сопротивлялся изъятию этих ценностей, и в ночь с 12 на 13 августа 1922 года расстрелян на окраине Петрограда.
Говоря об этой истории, необходимо вспомнить и о тех, кто был вместе с владыкой. Это замечательные люди: архимандрит Сергий (Шеин), адвокат Ковшаров, профессор Новицкий; и все они были расстреляны вместе с митрополитом Вениамином. А для того чтобы всё это оформить юридически, был проведен суд — в том самом помещении, где мы с вами в таком множестве собрались. И я хотел бы процитировать слова владыки Вениамина, которые он здесь произнес, обращаясь к суду: «Что бы вы ни провозгласили, приму как волю Божию. Слава Тебе, Господи Боже, за всё!»
Даже в этот трагический момент, когда владыка понимал, что его жизнь заканчивается, он нашел правильные слова, слова пастыря. Слова не искусственные, не декларативные, но проистекавшие из его убеждений, из его сердца, из его веры. А за несколько дней до расстрела митрополит Вениамин написал: «Трудно, тяжело страдать, но по мере наших страданий избыточествует и утешение от Бога». Страдание всегда воспринимается как нечто тяжелое — то, что наносит ущерб человеческой психике и здоровью. Но владыка увидел в страдании действие избыточествующей Божией благодати. Из его слов следует, что чем тяжелее человеку, который страдает за Христа, за правду Божию, тем больше действует Божественная благодать.
Вспоминая сегодня события того страшного времени, нам следует еще и еще раз обратиться к личности владыки Вениамина, чтобы понять весь ужас происходивших процессов, которые взбудоражили нашу великую, но в то время такую несчастную страну. Когда по ложным обвинениям, под надуманными предлогами верующих подвергали гонениям, пыткам, лишению имущества, здоровья, часто — самой жизни. Но в трудные времена Господь дает Своей Церкви особых людей, обладающих большой силой духа, способных вести за собой народ, подающих пример жертвенного служения Христу и ближним. Владыка Вениамин и был таким архипастырем, настоящим Божиим человеком — вот как можно было бы его охарактеризовать.
Он стал правящим архиереем в Петрограде в смутное, очень тревожное для нашей страны время — сразу после Февральской революции 1917 года, и воспринял жребий нового служения со свойственным ему горением сердца и ревностью, сознавая тяжелейшую ответственность, которая ложилась на его плечи. Народ искренне полюбил своего архипастыря. Он был удивительным человеком, и многие отмечали его евангельскую простоту в обращении, кротость, отзывчивость, любовь к людям вне зависимости от их знаний и убеждений. А ведь последнее было особенно важно для того тревожного времени, когда страна буквально бушевала, охваченная политическими страстями, когда политические взгляды становились преградой для нормального человеческого общения. Люди уже не могли общаться со своими политическими противниками, а вот владыка умел, поверх этих человеческих преград и конфликтов, по-доброму относиться ко всем вне зависимости от их взглядов — особенно к своей пастве, среди которой в то время тоже были разные люди.
Став митрополитом Петроградским, владыка принялся устраивать приходскую жизнь, что в годы повсеместной разрухи, уже начавшихся жестоких гонений на Церковь и репрессий против духовенства само по себе было делом чрезвычайно нелегким и опасным. Возвышая голос против творимых властью беззаконий, владыка Вениамин стремился защищать, насколько это было в его силах, своих пасомых. Когда же в 1922 году государство начало кампанию по изъятию церковных ценностей якобы на нужды голодающих, митрополит Вениамин без колебаний согласился передать властям ценности, не имеющие богослужебного употребления. Однако вовсе не это было истинной целью богоборцев. Воспроизвожу по памяти слова господина Ульянова, известного также как Ленин: «Чем больше мы расстреляем по этому делу реакционного духовенства, тем лучше». Может быть, в каких-то словах я ошибся, но Ленин сказал именно это. Изъятие ценностей было поводом для уничтожения духовенства, потому что большевики (которые, кстати, в церковно-приходских школах учились и многие вещи из церковного обихода знали) хорошо понимали, что значат для верующих людей Святая Чаша, евхаристические сосуды, чудотворные иконы. Они ясно осознавали, что человек верующий, православный не сможет безразлично отнестись к изъятию, то есть кощунственному обращению со святынями. А потому были готовы расстреливать по этому поводу людей — «чем больше, тем лучше».
После организованной провокации митрополит Вениамин был арестован вместе с другими верующими и духовенством. Как я уже сказал, это произошло в Александро-Невской лавре при содействии иуды — будущего обновленческого «митрополита» Введенского. Именно там владыка был арестован и заключен в темницу. Он находился под сильнейшим давлением следственных органов, вынуждавших его дать ложные показания на себя и на других невиновных людей. Ведь была поставлена цель оклеветать владыку, облить грязью, чтобы на последующих допросах утверждать, будто «митрополит во время следствия сказал, что ты делал то-то или то-то». Владыка Вениамин сознавал, насколько опасно допустить хоть какое-то слово, которое могло бы бросить тень на его собратьев, на верующих людей, и поэтому очень мужественно вел себя на допросах. Даже пребывая в заключении, он сохранял внутреннее спокойствие, мужество и твердость духа. Перед вынесением решения суда митрополит Вениамин произнес поразительные слова, свидетельствующие о глубине его веры и силе его христианского упования. Цитирую: «Я не знаю, что вы объявите в приговоре, жизнь или смерть, но что бы ни было, я с одинаковым благоговением обращу очи горе, возложу на себя крестное знамение и скажу: слава Тебе, Господи Боже, за всё!» И ведь это не поза. Иногда люди говорят сильные, яркие слова либо в надежде на то, что кто-то им поможет, либо в надежде, что это будет многими услышано. Однако он говорил это не для кого-то — он говорил это для самого себя и для самого ближайшего круга тех, кто мог эти слова слышать.
В одном из своих посланий апостол Павел пишет, что истинные плоды духа — любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал. 5:22-23). Взирая на подвиг митрополита Вениамина, в простоте сердца служившего Богу и не убоявшегося подтвердить свою верность Христу и Его заповедям даже до смерти, мы можем свидетельствовать, что владыка действительно обладал этими бесценными качествами, о которых пишет апостол Павел. И сегодня мы с благоговением вспоминаем духовный подвиг митрополита и вместе с ним — подвиг многих тысяч новомучеников и исповедников Церкви нашей.
Гонения на Церковь Православную, открывшиеся более века назад, были уникальны по своему характеру. Читая описания страданий древних мучеников, мы часто обращаем внимание на публичность происходящего, а также на проявления взаимной любви христиан, которые разделяли страдания друг с другом. Более того, некоторые из них были служителями тем, кто находился в узах, — как сказано в послании апостола Павла, непрестанно памятуя дело веры и труд любви и терпение упования на Господа нашего Иисуса Христа (1 Фес. 1:3). То есть люди, руководствуясь высокими идеалами христианства, оказывали бескорыстную помощь нуждающимся и страждущим.
А вот в начале XX века ситуация была принципиально иная. Гонители римской эпохи, хоть и были язычниками, но все-таки во что-то верили, какая-то система ценностей ими признавалась, и, конечно, еще была жива великая античная культура. А вот репрессивная машина атеистического государства действовала в совершенно ином контексте и работала системно и методично, пытая и убивая людей. Верующий радикально изолировался от общества, ему непрестанно внушались мысли о том, что религия, которой он служит, — это пережиток прошлого; что никакой религии больше не будет и те, кто верит, будут отторгнуты народом. Церковь настойчиво очернялась как оплот контрреволюционного движения: «народ за революцию, за равенство, братство, свободу; а Церковь вместе с реакционерами, то есть против равенства, против братства, против свободы».
Это мы, родившиеся десятилетиями позже, знаем, что все эти лозунги не имели никакого отношения к реальности. Но народ-то ими вдохновлялся, воспринимая всё за чистую монету! Считалось, что муки, страдания и даже смерть, имевшие место в гражданскую войну, — всё это происходит во имя высочайших нравственных идеалов. Конечно, сохранить в таких условиях преданность делу Божиему было чрезвычайно трудно. Однако столетие назад наши соотечественники и духовные предшественники, подобно первым христианским мученикам, остались ревностными исполнителями Божественного призыва: будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни (Откр. 2:10).
Мы, христиане века XXI, призваны быть преемниками наших замечательных отцов и дедов, которые в тяжелейшие времена самого, наверное, страшного гонения на Церковь за всю историю человечества, став новомучениками и исповедниками, сохранили веру и воспитали в ней своих детей и внуков. Нам необходимо помнить слова апостола Павла: Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их (Евр. 13:7). Именно поэтому наша Церковь предпринимает столь серьезные усилия по увековечиванию памяти о подвиге новомучеников и исповедников ХХ столетия, и сегодняшнее событие — еще один шаг на этом пути. Дай Бог, дорогие мои, чтобы мы, следуя имеющимся примерам, всегда были готовы ревностно стоять в истине Христовой, являть твердость в хранении веры, преданность Церкви Божией и ее учению. И, может быть, память о новомучениках поможет нам быть верными не в условиях гонений, а среди тех соблазнов, которые обрушивает на нас современная безбожная цивилизация. Иметь силу противостоять тому, на чем спотыкается огромное количество людей, — я имею в виду нравственную основу жизни, исполнение Божиих заповедей, всё, что касается вопросов, связанных с браком, с человеческими отношениями, да и вообще со всем тем, что может быть покрыто таким великим понятием, как любовь к ближнему. Дай нам Бог оставаться твердыми в нашем уповании, в нашей вере. И будем крепко молиться, чтобы предстательством святых мучеников и исповедников Церкви нашей Господь приклонил милость Свою к народу нашему, к Отечеству нашему, к Церкви нашей. Потому что все мы, как мне кажется, вошли в очень непростую эпоху. Никто не знает, как будут развиваться события, но, чем сильнее духом, чем сильнее в вере мы будем, тем легче могут быть преодолены любые трудности.
Теперь хотел бы сказать несколько слов о том, что и позже большевики не оставляли намерения ликвидировать Церковь. И поскольку не получилось «кавалерийским наскоком» сразу всех прижать, заставить порвать с Церковью, то возникла мысль: если Церковь не удалось победить извне, ее надо развалить изнутри. А что для этого нужно сделать? А для этого нужно, чтобы внутри Церкви возникли идеи, которые могли бы вызвать симпатию у части верующих. Несомненно, другая часть эти идеи не примет, верующие начнут ссориться друг с другом, возникнут расколы, разделения, и таким образом Церковь скомпрометирует себя в глазах всего народа, ее авторитет ослабнет, и можно будет ее разрушить давлением внешних сил.
Так была предпринята новая атака на Церковь. При поддержке либерально настроенного духовенства, в том числе, к сожалению, питерского, была создана так называемая «Живая церковь». А раз живая, значит, другая Церковь мертвая? Именно так и говорили: Православная Церковь умерла, она вся закостенела в быту, обрядах, традициях. В Церкви отсутствуют демократические нормы внутреннего управления, в ней нет всего того, что было на гребне тогдашней революционной философии, и некоторые священнослужители настолько вдохновились подобными идеями, что и решили создать «Живую церковь». Естественно, государственная власть сразу их поддержала, тем более что Патриарх Тихон находился тогда под арестом, и обновленческие идеи стали достаточно быстро распространяться. Гонители Церкви решили, что выбрали правильное направление — не действовать наскоком, а предложить очень привлекательную идею, с тем чтобы она объединила часть людей, а другая часть им противостала и возник глубинный раскол, ослабляющий Церковь изнутри.
Именно так было создано обновленческое движение, и я хотел бы познакомить вас с позицией Святейшего Патриарха Тихона, но не своими словами. Бывают иногда такие чудеса: работая в домашнем архиве Патриархов Московских, которые были до меня, я нашел какую-то папочку, которую, наверное, десятилетиями не открывали. Что меня потянуло эту папочку открыть? Тоненькая такая, замусоленная, и вот я ее открываю и обнаруживаю этот документ. Видите, на какой бумаге? Даже ее размер меня поразил, еще до того, как я начал читать, — сейчас так не делают, листы бумаги теперь короче. А когда стал читать, я понял, что это тот самый документ, чтение которого каралось смертной казнью в Советском Союзе в 20-е годы. Позвольте, я вам прочитаю этот документ по подлиннику, подписанному Святейшим Патриархом Тихоном.
Божией милостью Мы, смиренный Тихон, Патриарх Московский и всея России, Преосвященным архиереям, благоговейным иереям, честным инокам и всем верным чадам Православной Российской Церкви мир и благословение Божие.
Более года, по обстоятельствам, всем известным, Мы были отстранены от Нашего пастырского служения и не имели возможности стоять лично у кормила правления, чтобы хранить освященные веками предания Церкви (он был тогда заключен в Донской монастырь под домашний арест). Посему, как только наступили эти обстоятельства, в точном соответствии с постановлением Собора, установившего порядок Патриаршего управления Российской Церковью, и с определением состоявшегося при Нас Священного Синода от 7 (20) ноября 1920 г. признали Мы за благо передать на время Нашего удаления от дел всю полноту духовной власти назначенному Нами Заместителю Нашему митрополиту Ярославскому Агафангелу, с тем чтобы им был созван Второй Поместный Собор Российской Церкви для суждения о высшем правлении Церковью и о других церковных нуждах, против чего, как Нам было сообщено, не возражала и гражданская власть. Митрополит Агафангел изъявил согласие принять на себя возложенное Нами поручение. Но по причинам, от него не зависящим, он не мог приступить к выполнению своих обязанностей (его не выпустили в Москву, он не мог из Ярославля выехать).
Этим воспользовались честолюбивые и своевольные люди, дабы войти во двор овчий не дверьми, но прелазя инуде (Ин. 10:1), и восхитить не принадлежащую им Высшую власть Православной Российской Церкви. 18 мая истекшего года к Нам, находящимся тогда в заключении на Троицком подворье, явились священники Введенский, Белков и Калиновский (недавно сложивший с себя сан) и под видом заботы о благе Церкви подали Нам письменное заявление, в котором, жалуясь на то, что вследствие сложившихся условий церковные дела остаются без движения, просили Нас вверить им канцелярию Нашу для приведения в порядок поступающих в нее бумаг. Сочтя это полезным, Мы уступили их домогательствам и положили на их заявлении следующую резолюцию: «Поручается поименованным ниже лицам (т. е. подписавшим заявление священникам) принять и передать Высокопреосвященному Агафангелу по приезде его в Москву синодские дела, при участии секретаря Нумерова». По силе этой резолюции им было поручено лишь принять дела и передать их митрополиту Агафангелу, как только он приедет в Москву. О том же, как должны поступить они с принятыми делами, если бы митрополит Агафангел совсем не явился в Москву, никаких распоряжений Нами сделано не было, потому что самой возможности этого Мы тогда не могли предвидеть, а на то, что они сами в таком случае должны были бы заменить митрополита Агафангела и стать во главе Церковного Управления, в резолюции благословения быть не могло, так как полномочия, связанные с саном епископа, не могут быть переданы пресвитерам. Тем не менее, эту резолюцию Нашу они объявили актом передачи им церковной власти и, согласившись с епископами Антонином и Леонидом, образовали из себя так называемое «Высшее Церковное Управление» («ВЦУ»).
Чтобы оправдать это самочинное деяние, они неоднократно и в печати, и на публичных собраниях утверждали, что приступили к управлению Церковью по соглашению с Патриархом (ссылка на газету «Правда» от 21 мая 1922 года), что они составили ВЦУ согласно резолюции Святейшего Патриарха Тихона и приняли из рук самого Патриарха высшее управление Церковью (см. журнал «Живая Церковь», № 45, с. 9). На собрании 12 июня 1922 года по поводу предложения одного священника не проводить в жизнь никаких реформ, иначе как с благословения Патриарха, председатель этого собрания епископ Антонин заявил: «Так как Патриарх Тихон передал свою власть ВЦУ без остатка, то нам нет надобности бегать за ним, чтобы брать у него то, чего в нем уже не имеется» (это заявление было опубликовано в «Известиях» 16 июня 1922 года).
Ныне же торжественно и во всеуслышание с сего священного амвона свидетельствуем, что все эти столь решительные заявления о соглашении с Нами и о передаче Нами прав и обязанностей Патриарха Российской Церкви ВЦУ, составленному епископами Антонином и Леонидом, священниками Введенским, Красницким, Калиновским и Белковым, не что иное, как ложь и обман! И что перечисленные лица овладели церковной властью путем захвата, самовольно, без всяких установленных правилами нашей Церкви законных полномочий. На таковых Святая Церковь изрекает строгие прещения: по 16-му правилу Антиохийского Собора епископ, отступивший от указанного порядка и самовольно вторгшийся в чужую епархию, хотя бы об этом просил его и весь народ, изгоняется из нее и извергается из сана за грех нарушения церковных законов. Лица, учредившие самозванное ВЦУ в Москве и повинные в этом перед Церковью, отягчили свое положение еще посвящением епископов в незаконно захваченные области, так как поставили себя под действие 31-го правила Святых Апостолов, угрожающего лишением сана как посвящающим в чужие епархии, так и посвященным ими.
И как же они воспользовались незаконно захваченной церковной властью? Они употребили ее не на созидание Церкви, а на то, чтобы сеять в ней семена пагубного раскола; чтобы лишать кафедр православных епископов, оставшихся верными своему долгу и отказавших им в повиновении; чтобы преследовать благоговейных священников, согласно канонам церковным не подчинившихся им; чтобы насаждать всюду так называемую «Живую Церковь», пренебрегающую авторитетом Вселенской Церкви и стремящуюся к ослаблению церковной дисциплины; чтобы дать торжество своей партии и насильственно, не считаясь с соборным голосом всех верующих, осуществлять в жизни ее желания.
Всем этим они отделили себя от Единого Тела Вселенской Церкви и лишились благодати Божией, пребывающей только в Церкви Христовой. А в силу этого все распоряжения не имеющей канонического преемства и незаконной власти, правившей Церковью в Наше отсутствие, недействительны и ничтожны! А все действия и таинства, совершаемые отпавшими от Церкви епископами и священниками, безблагодатны, не имеют силы, и верующие, участвующие с ними в молитве и таинствах, не только не получают освящения, но и подвергаются осуждению за участие в их грехе.
Сильно терзалось сердце наше, когда доносились до Нас смутные известия о церковных нестроениях, возникших в Церкви после Нашего устранения, о насилиях самочинного и самозванного «живоцерковного» правительства, о возникновении и борьбе партий, о духе злобы и разделений там, где должен веять дух любви и братского единения. Но Мы ничем, кроме келейной молитвы, не могли содействовать умиротворению Церкви и уничтожению в ней этой пагубной распри, пока не получили свободы.
Ныне же, выйдя из стен заключения и ознакомившись подробно с положением церковных дел, Мы снова восприемлем Наши Первосвятительские полномочия, временно переданные Нами Заместителю Нашему митрополиту Агафангелу, но им по не зависящим обстоятельствам не использованные, и приступаем к исполнению Cвоих пастырских обязанностей, моля усердно Владыку Церкви, Господа нашего Иисуса Христа, да подаст Нам силы и разумение к устроению Церкви Своей и к водворению в ней духа любви, мира и смирения. Вместе с этим Мы призываем всех епископов, иереев и верных чад Церкви, которые в сознании своего долга мужественно стояли за богоустановленные порядки церковной жизни, и просим их оказать Нам содействие в деле умиротворения Церкви своими советами и трудами, а наипаче молитвами Создателю всех и Промыслителю Богу. Тех же, которые волею или неволею, ведением или неведением поползнулись в настоящем веке лукавствия и, признав незаконную власть, отпали от церковного единения и благодати Божией, умоляем сознать свой грех, очистить себя покаянием и возвратиться в спасительное лоно Единой Вселенской Церкви.
Благословение Господне да будет со всеми вами, молитвами Богородицы и Приснодевы Марии, святых отец наших Петра, Алексия, Ионы, Филиппа, Гермогена, святителей Московских, чудотворцев, и всех святых Российской земли, от века Богу угодивших. Аминь.
Смиренный Тихон, Патриарх Московский и всея России. 15 июля 1923 года, Донской монастырь.
Вот подлинник, подписанный Святейшим. Мы сейчас прослушали это послание — кто-то внимательно, кто-то немножко уже дремлет; а ведь только за хранение этого документа, за его чтение назначался большой срок, а иногда расстрел. И мой родной дед, горячий сторонник канонической Церкви и Патриарха Тихона, прятал такие документы так, чтобы их не могли найти во время обыска. Текст, который мы с вами так спокойно воспринимаем, стоил людям жизни. Почему? А потому что Святейший Тихон полностью раскрыл правду о страшном мятеже, который был спровоцирован государственной властью и мог погубить всю нашу Церковь, если бы не твердая позиция Святейшего Патриарха и наших отцов, которые не убоялись ни заключения, ни расстрела. Обновленчество было хорошо продуманной атакой безбожной власти на Русскую Православную Церковь, но, как показала история, никакие хитросплетения не смогли сбить нашу Церковь с канонического пути. Церковь устояла, и это, конечно, Божие чудо.
В заключение хотел бы вновь сказать, что мы, христиане XXI века, несмотря на совершенно иные проблемы и условия нашей жизни, все-таки должны как-то соотносить себя с поколением новомучеников. Мы живем в комфортных, достаточно спокойных условиях, — хотя некоторым кажется, что всё плохо, но, конечно, совсем не так, как в те страшные времена. Так когда и как мы можем соотносить себя с мучениками, исповедниками? Тогда, когда нам нужно выбирать, как поступить, — по совести, по Божиему закону или по конъюнктуре, под давлением среды: «все так делают, и как же я буду поступать иначе?»
И передо мной стоял этот вопрос, когда я в школе учился. Я не вступал ни в пионеры, ни в комсомольцы, и когда меня спрашивали, почему, я говорил: я буду первым пионером и первым комсомольцем, только позвольте мне в красном галстуке пойти в воскресенье на Литургию и причаститься. Мне говорили: нет, это невозможно. Тогда и мне невозможно красный галстук носить, отвечал я и не вступал ни в пионеры, ни в комсомольцы. И такое детское исповедание веры сыграло важную роль в моем дальнейшем формировании. Конечно, я не сравниваю себя и наше поколение с теми, кто был до нас, но, также пройдя непростыми путями, связанными с реальным исповеданием веры в советское время, я должен сказать, что твердая позиция, готовность идти до конца, не соглашаясь с давлением окружающей среды, конечно, формирует характер, укрепляет убеждения и очень укрепляет веру.
Еще раз хочу сказать: сегодня никто не пытает, не заставляет отречься, но мы наблюдаем эту расслабленность современной жизни, этот плюрализм мнений, это отсутствие нравственной нормы. Современный либерализм проповедует, что высшая ценность — это свобода; то, что ты выбираешь, и является ценностью. И ведь по этому закону живет огромное количество людей, особенно в западных странах, и многие говорят: они там живут неплохо, может, и нам так жить? Так давайте всегда, делая какие-то умозаключения, думать о самом главном! А это наша верность Господу Христу, наша готовность жить по Божиему закону, наша готовность исповедовать нашу веру, и не только в личном плане, но и на иных уровнях. Политикам, бизнесменам, ученым — в тех областях, где они трудятся. И если мы научимся соединять наши религиозные убеждения с нашей повседневностью, с нашей повесткой дня и поставлять эти убеждения в качестве приоритетных, то мы действительно будем очень сильными — и на личном, и на семейном, и на государственном уровне.
Именно в этом зале, стены которого помнят митрополита Вениамина и пострадавших с ним мучеников, помнят беззаконный фарс в виде судебного производства и страшный смертный приговор, я бы хотел призвать всех нас по возможности актуализировать эту историческую картину. В том смысле, чтобы поставить вопрос: а вот в нынешних условиях — где я? Способен ли я пойти против мейнстрима, как теперь говорят, особенно если это течение влечет человека к греху, к соблазну? Когда грех рядится в красивые одежды, когда идет массовая популяризация греха через кинематограф, через литературу, когда все трещит — семейная жизнь и нравственные принципы в целом, когда человек становится очень слабым, подверженным влияниям извне? Мне кажется, что все мы, православные христиане XXI века, не забывая подвиг наших предшественников, должны стараться в меру наших сил подражать им — великим сынам и дочерям Русской Церкви. Благодарю вас за внимание.
Оргкомитет Фестиваля, порадовавший тысячи жителей района Перово и его гостей просит вашей помощи для организации нового мероприятия.
«Три года назад, после посещения фестиваля «Троица. Всё живое» в подмосковном городе Электроугли, у нас возникло желание организовать такой же фестиваль в нашем районе Новогиреево на Востоке Москвы. Нас поддержал настоятель строящегося храма святого Владимира в небольшом парке на ул. Перовская, вл. 64. Нам пришлось преодолеть немало трудностей. В конце концов, в 2015 году, состоялся первый большой фестиваль с двумя музыкальными сценами, «поляной реконструкторов», множеством ярмарочных палаток, мастер-классов и других фестивальных радостей. Несколько тысяч гостей пришли на праздник. Сколько волнения, ярких эмоций и удивительных встреч нам пришлось пережить — не передать словами!
С тех пор состоялось 5 фестивалей. Мы собирали отзывы, меняли формат и количество фестивалей в году, думали над идеей, искали, творили. Стало понятно, что мы делаем правильное и нужное дело. Людям нужен свой, местный, родной, неформальный праздник. Многие нас поддерживают, а мы становимся опытнее. Мы стали помогать другим командам из разных городов и районов Москвы в организации таких фестивалей. Мы верим, что фестивальная идея будет распространяться, и от нас многое зависит, потому что многие смотрят, как получится у нас.
